Яков Шехтер

СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Через две недели встреча состоялась.

Раввин — а вернее, хасидский ребе — жил в Иерусалиме, в религиозном квартале Меа Шеарим, и Шая долго крутился по узким, кособоким улицам в поисках места для парковки машины.

Дом ребе представлял из себя огромное пятиэтажное здание, по пустым залам которого гулял холодный иерусалимский ветер. Вдоль стен стояли шкафы, плотно забитые старыми книгами, в толстых переплетах из кожи, почерневшей от времени и сырости. Два молодых хасида в вестибюле о чем-то тихо переговаривались между собой на идиш, но даже их негромкие голоса казались почти криком в абсолютной тишине, наполнявшей здание.

 — Если вы ищите ребе, — обратился к Шае один из хасидов, — так идите на последний этаж, дверь направо.

Шая поднимался по лестнице и с каждым шагом словно уходил все дальше и дальше за черту иной реальности. На площадке четвертого этажа ему уже казалось странным, что в мире существует еще что-то помимо этих грязновато-белых стен, мраморных ступеней, тишины и холодного воздуха.

Секретарь ребе, хасид средних лет с приветливым лицом, кратко расспросил Шаю о семейном положении, работе, здоровье детей и, молниеносно черкнув несколько строк на клочке бумаги, сказал:
 — Посидите пока тут, а я зайду к ребе, узнаю, когда он сможет вас принять.

Передав листок Шае, он вышел в другую комнату и плотно прикрыл за собою дверь.

 — Это «квитл», — прошептал Моти, указывая на листок. — Ребе сначала читает его, а уж потом спрашивает сам что сочтет нужным. Понять эти каракули невозможно; подчерк докторский, да к тому же на идиш.

Секретарь выскользнул из-за двери и, оставив ее полуоткрытой, сказал:
 — Ребе ждет. Удачи вам.

Тогда Шае показалось странным, что за удача может выйти из обыкновенного разговора. Он вопросительно взглянул на Моти, но племянник состроил страшную физиономию и замахал рукой в сторону открытой двери — иди мол сам.

Ребе сидел в глубоком кресле, вглядываясь в табличку с именами Бога, стоявшую перед ним на большом столе, покрытом скатертью из коричневого бархата. Длинные седые пейсы с соломенным отливом, ниспадая из-под черной шляпы, сливались с бородой, такой же седой и длинной. Белый, шитый золотом халат с широкими рукавами и желтые огоньки двух свечей в массивном серебряном подсвечнике.

 — Садись, — сказал ребе. — Давай «квитл».

Шая отдал листок и присел возле стола.

Окна в кабинете были прикрыты ставнями, и все пространство мира словно бы замкнулось в промежутке между двумя язычками пламени.

 — Ты ищешь справедливость... — вдруг спросил ребе.
Вернее, не спросил, а произнес полуутвердительным-полувопрошающим тоном.

Шая даже не удивился, откуда ребе известен его вопрос. Ему представлялось естественным и нормальным, что этот человек знает о нем все.

 — Да, — сказал он. — Я хочу понять, почему меня преследуют неудачи, за что я страдаю ?!

Ребе не ответил. Он сидел, глядя на табличку, словно прислушиваясь к чему-то, и тишина, прерываемая потрескиванием фитилей, казалось, была наполнена звуками, слышимыми только ему.

Внезапно глаза его начали прикрываться, голова клониться все ниже и ниже, и вдруг, опустив подбородок на грудь, ребе заснул.

Шая оторопел. Он ожидал чего угодно, но только не этого.

«Устал, наверное, старик, — подумал он с неожиданной нежностью, — вот и сомлел в тишине».

Ребе спал так сладко и заразительно, что и Шае захотелось закрыть глаза. Несколько секунд он боролся с искушением, а потом опустил веки и погрузился в блаженную дрему.

И приснился Ишаягу Райсеру странный сон. Он увидел свою смерть, похороны, плачущую жену, памятник на могиле; потом земля поплыла куда-то вбок — и он оказался на небесах. Где точно находилась комната с тремя судьями и громадными весами посередине, он не мог бы объяснить даже под пыткой, но точно знал, что дело происходит в другом мире, а эти трое — будут его судить.

 — Внесите грехи Ишаягу Райсера, — приказал первый судья, и ангелы в черных одеждах с трудом втащили огромный ящик, похожий на тот, в котором Шая отправлял в Израиль багаж.

 — Поставьте на весы, — сказал второй судья.

Ангелы заволокли ящик на одну из чаш, и он гигантской своей тяжестью словно припечатал ее к полу.

 — Внесите добрые дела Ишаягу Райсера, — провозгласил третий судья.

Ангел в белых одеждах осторожно поставил на вторую чашу маленькую шкатулку. Стрелка даже не дрогнула.

В комнате воцарилось молчание, и Шая понял, что дело принимает дурной оборот. Жуткий, невообразимый страх охватил его. Все боли и ужасы, перенесенные там, на Земле, казались ничем по сравнению с секундой этого страха.

 — Внесите страдания Ишаягу Райсера, — приказал первый судья.

Ангелы в белых одеждах принялись укладывать на весы какие-то кулечки, свертки и пакеты, с появлением каждого их которых Шае становилось чуть легче. Ангелы несли и несли, и вот стрелка весов, казалось безнадежно загнанная в угол, дрогнула и поползла к жирной красной черте, разделяющей шкалу. Стрелка подбиралась все ближе и ближе, она почти уже прикоснулась к черте кокетливо изогнутым боком, как вдруг ангелы остановились.

 — Почему вы стоите! — вскричал Шая, — несите еще, скорее несите еще!

В этот момент он проснулся. Тихонько потрескивали фитильки, и ребе смотрел на него ясными, спокойными глазами.

 —Я что-то не пойму, реб Ишаягу, — сказал он, — вы просите избавить вас от страданий или добавить еще?

На улицы Меа Шеарим уже опускались сумерки. Шая медленно брел к машине, наслаждаясь прохладным дыханием иерусалимского вечера.

Стайка птиц, затеявших странную игру, привлекла внимание Шаи своим гомоном и писком. Срываясь с карнизов последнего этажа, птицы неотвратимо падали вниз, и только у самой земли, почти прикоснувшись грудкой к черному асфальту, взмывали вверх, рассекая темнеющий воздух.

http://www.eccentrix.com/personal/legend4u/shechter/spraved.htm